Skip to content

О первой любви

Мой первый рабочий день пришёлся на двадцать девятое июня. Погода стояла щедрая, солнце, лёгкий ветер и переменная облачность – настоящее балтийское лето. Я шёл на работу не спеша, наслаждаясь уютом спального района столицы. Дома вокруг такие красивые, с лужайками, с маленькими гномами и огромными глиняными улитками, соломенные аисты на крышах и – наконец-то – живыми собачками. Хотелось бы и мне жить в таком доме. Я представлял себя через два-три года, соседом моего опытного наставника – семейного психолога Тимофея Аркадиевича. Его дом был достаточно скромен, по сравнению с другими. Лужайка просто зелёная, без цветов, глиняных скульптур и даже собачек, белый фасад, деревянная лавочка у двери, но зато очень большая, для частного дома, парковка, на шесть мест.

— Здравствуйте, молодой человек!

Дверь мне открыла жена Тимофея Аркадиевича, Валечка.

Она чуть-чуть старше меня и намного моложе «маэстро». Она была третьей женой Тимофея Аркадиевича. Пациентам, чтобы не бросать тень на свой чудодейственный метод укрепления отношений, он представлял Валечку как свою помощницу.

— Здравствуйте, Валечка, Тимофей Аркадиевич уже готов к работе?

— Здравствуй, Лёва! Только вас и ждёт, — улыбнулась она и пропустила меня в прихожую.

Внутри их дом напоминал городскую библиотеку перед визитом президента – ни одной пылинки, чистота и приятный запах весенних цветов, а самые старые книги выставлены на полках на уровне глаз. Портреты Достоевского, Толстого, Фрейда и Карнеги. В кухню я ещё зайти не успел, и в хозяйскую гостиную меня тоже не пускали. Сегодня я надеялся, что после работы «маэстро» пригласит меня выпить чая именно туда, куда во время моей практики, он уходил в перерывах, бережно закрывая за собой дверь.

Я представлял, как мы сядем с ним за деревянный журнальный столик напротив друг друга, Валечка подаст чай со сладостями на медном подносе и присядет рядом с мужем. «А он талант», — скажет ей Тимофей Аркадиевич, показывая на меня печеньем в руках.

Он, Тимофей Аркадиевич, человек не старый, ему сорок пять лет. Не злой и не добрый, скорее скрытный, чем скромный. Его болтливый рот и мудрые глубокие глаза никак не уживались на одном лице. Часто он закрывал глаза, рассказывая что-то очень долго. Будто засыпал за беседой с самим собой. Есть в этой привычки что-то уникальное.  Я, как молодой специалист, страшно хотел подражать «маэстро». Но закрывать глаза во время собственных монологов у меня не получалось, поэтому мне оставалось только восхищаться!

В кабинете на столе помощников, а я самоуверенно в голове называл этот стол «моим», лежал ежедневник, в который Тимофей Аркадиевич лично записывал планы на сегодня. Как настоящий лентяй, он умещал расписание в одно-два слова. «как обычно» — означало три пары, и, если приходило меньше, а больше он никогда не брал на один день, просто цифра – один или два.

— «Как обычно», — прочитал я вслух.

— Да, Лев Александрович, — улыбнулся «маэстро», — сегодня ваш первый рабочий день, и я наконец-то могу отдохнуть!

— Вы уйдёте?! – испугался я, хоть мне и льстило, что такой известный врач называет меня по имени отчеству, тем не менее мне не хотелось принимать семейные пары в одиночку.

— Нет! Не бойтесь! Я не могу жертвовать своими клиентами ради вашего опыта! Но сегодня все три пары пойдут на само-терапию! А мы с вами будем их обсуждать.

Само-терапия – занятие интересное, но на мой взгляд, не совсем эффективно! В большинстве случаев пары осознают безграничную любовь, что после оказывается заблуждением. Заключается терапия в следующем: клиенты платят за два часа вперёд, а на эти два часа уходят в комнату, с нежно голубыми стенами. Кое-где стоят вёдра с красками – зелёными, красными, жёлтыми, чёрными, белыми, оранжевыми и так далее. В центре большой диван, по углам на столиках вино и сок. Камер нет. Двери закрываются. Открыть их могут через два часа или по очень сильному желанию клиента. Сильное желание предполагает оглушительный стук в дверь. Перед тем, как их закрывают, клиенты оставляют в кабинете все личные вещи: сумочки, мобильные телефоны, планшеты, ключи и прочее.

За эти два часа клиенты могут делать всё, что угодно – говорить, кричать, плакать, оскорблять друг друга и даже заниматься любовью – их никто не осудит. Запрещается только друг друга бить.

Я смутился.

— Знаю, знаю, — голос Тимофея Аркадиевича заскрипел не по возрасту, — вы не любите этот способ лечения.

— Они не больны, — улыбнулся я, нахально присаживаясь на стул первым.

— Разве? Здоровых я бы не отправлял в эту комнату любви, ха-ха, — он тоже сел, в своё любимое рабочее кресло, обшитое белой кожей, — и люди, которые проходят само-терапию, действительно больны! Им бы прописать успокоительные, или поездку заграницу, да так, чтобы навсегда! А они продолжают травить себя бытом, суетой и работой. Сегодня анализировать их будете вы! И да, я даже разрешу вам попробовать доказать мне, что они совершенно здоровы!

— Следуя вашим выводам, мы с вами тоже больны! – улыбнулся я.

— О, нет! Ну, лично я таковым себя не считаю! У меня есть Валечка, и работа – лю-би-мая!

Он произнёс последнее слово протяжно, выделяя каждый звук. И сердце защемило в груди от неожиданного волнения, ведь действительно как важно, чтобы работа была любимая!

— А у вас, — «маэстро» продолжал рассуждать, уже опустив веки, — у вас никого нет, вы одинок.

Тут он резко открыл глаза и покраснел:

— Извините, Лев Александрович, иногда сам не рад, что психолог.

— Ничего, — я не знал, что ответить, поэтому вернулся к работе, — разрешите мне пообщаться с клиентами перед комнатой? Ведь вы их уже видели?

— да, и они доверяют только мне, так как деньги платят мне. Но не расстраивайтесь, для вас у меня приятный сюрприз! Пойдёмте.

Мы снова прошли коридор и у самого входа повернули в крохотную комнатку. Она напоминала коморку охранников. Стол, большой монитор и графин с водой.

— Ваше рабочее место на сегодня! – «маэстро» явно был рад своей затеи.

— Неужели вы нарушили все правила конфиденциальности и установили камеру наблюдения в комнате? – удивился я, но в душе обрадовался возможности «постоять за кулисами».

— Только на сегодня, Лев Александрович, не прыгайте от радости!

— Судя по пыли в коморке, этот монитор стоит тут ни первый день! – я попытался вывести его на чистую воду, на Тимофей Аркадиевич действительно был маэстро в своём деле. Он только усмехнулся мне в ответ:

— Вы никудышный психолог, Лёвушка! Сами удивлялись, какая Валечка умница и педантка, а теперь подозреваете нас в нарушении клятвы из-за пыли на старом мониторе. Сидите и учитесь.

Дверь за мной закрылась. Я остался краснеть и ждать клиентов.

Первая пара.

Первыми были скорее дети, чем влюблённые. Хотя, именно такой возраст подвергается изучаемому нами чувству чаще всего. И подвергаются они безвозмездно, безумно, с головой, душой и сердцем, но, чаще всего, – вполне возвратно.

Они были похожи на рок-группу – оба в чёрных рваных джинсах и майках с надписями. У девчонки на голове стоял «дом» из рыжих кудряшек, они мелко вились от самых корней и до плеч. Парень носил очки в толстой тёмно-синей оправе. Он постоянно снимал их, клал на столик, затем снова надевал, — из этого я сделал вывод, что зрение у парня нормальное, а очки служат только дополнением к образу.

Они оба были похожи на героев американской молодёжной комедии. А душа-то хотела любви, как в жизни.

— Вот, — незамедлительно начала девчонка, — из-за тебя нас уже считают ненормальными и запирают, как зверей в клетке!

— Доктор сказал, что это всего лишь эксперимент! – парень говорил спокойно, в отличии от спутницы, но смотрел куда-то в сторону.

— Не называй его доктор, я начинаю чувствовать себя больной! Называй его профессором или психологом.

— Это неважно, Дари, — парень попытался возразить, но девчонка стрельнула в него своим едким взглядом, и он исправился, — хорошо, профессор. Успокойся, — его взгляд снова потерялся где-то в комнате, — он посоветовал нам расслабиться, поговорить и порисовать! Ты же любишь рисовать.

— Давай начнём с разговоров! – девчонка сменила тон и даже шмыгнула носом, будто сейчас заплачет, — Эх, Глебушка, — она присела на диван и опустила руки на колени, — как мы докатились до этой комнаты! Иногда мне кажется, что я больше не люблю тебя, люблю кого-то другого, будущего, мне ещё не знакомого.  Глебушка, почему бы нам просто не расстаться.

Но Глебушка не собирался сдаваться, в свои…эм, примерно семнадцать, он уже был уверен и в чувствах и в будущем. Этот парень мне нравился, я узнавал в нём себя – молодого выпускника гимназии, у который не верит в надежды, а верит только в твёрдые решения и камни в рюкзаке, чтобы самому проложить дорогу.

Я приятно удивился моей симпатии к пареньку, гордыня проснулась в моём сердце, и желание образумить эту малолетку Дари я давил в себе с трудом. Да, зайти бы и сказать ей – этот парень будет большим человеком, он добьётся желаемого с тобой или без тебя! А ты будешь листать его страницу в социальной сети и завидовать, завидовать, завидовать. Но всё-таки, зачем ему эта Дари?

— а как же совместная учёба на другом континенте? Всё решено, нас обоих приняли! И вместо того, чтобы радоваться, ты хочешь расстаться со мной? Хочешь, чтобы я встречал тебя в коридорах университета с другими парнями и просто здоровался? – в его голосе не было ничего, он рассуждал так, будто рассказывал, что ел на обед на прошлой неделе.

Я понял, что он разгадал свою подругу раньше самого Тимофея Аркадиевича – она просто взрослеет, это надо пережить.

Девчонка всё ещё сидела на диване, качала ногой и нервно крутила браслет на руке.

— Ты тоже будешь идти с кем-то по коридору.

Глеб присел рядом с Дари, не поднимая взгляда на неё, не прерывая суету её рук, он произнёс:

— Нет, если мы расстанемся, я буду идти один… и по коридору, и по жизни.

Затем последовало молчание, необходимое всем, и даже мне.

В своём блокноте я написал всего два слова: «Первая любовь». И через мгновение зачеркнул слово «Первая».

Наверное, этот Глеб не собирался считать свои любови. Его выдуманный образ, ненастоящие очки, — да, он в теме, в тренде! И, видимо, будет учиться в каком-то престижном ВУЗе, получит какую-то интересную профессию, он говорит спокойно и монотонно, и всё в его жизни схвачено. И только возраст его подвёл – ты влюбился.

— Давай порисуем, — предложила Дари.

Они игнорировали кисточки, — эта парочка так хотела отличаться от всех или быть похожими на кого-то, мне не знакомого, — они рисовали руками. Пальцами выводили тонкие линии, всей ладонью – толстые.

Линии Глеба не имели смысла, но Дари творила по-настоящему. На нежно-голубой стене рождались тюльпаны и розы, с правильными чертами, сочными лепестками и шипами. Вокруг цветов вились яркие ленты, нарисованные Глебом. И творчество этих молодых ребят было так гармонично и прекрасно, что я записал в блокноте: «Идеальная пара».

Глеб, испачканным в жёлтой краске пальцем, коснулся кончика носа Дари. Она засмеялась. И в этот момент меня будто ударило током! Эта кудрявая капризная девчонка на мгновение превратилась в Наташу, мою первую любовь. Я увидел её так чётко, в этой нежно-голубой комнате, на фоне рисунка, и с капелькой жёлтой краски на носу.

Мираж развеялся. Экран снова показал Дари, и мне захотелось ударить по нему кулаком, как по старому телевизору, чтобы он вернул картинку!

И как мне могла померещиться Наташа вместо этой девчонки? Наташа была белокурым ангелом в свои семнадцать. Она не дерзила, не выдумывала поводов поругаться. Она совсем не похожа на Дари.

Я отвлёкся от задания и придался ностальгии. Вспомнил, как мы с Наташей сидели летней ночью на лавочке, под звёздным небом, под покровом лунного света. Наташа, краснея, призналась мне в любви. Я тоже безумно её любил, но не воспринимал это чувство серьёзно. Философы и психологи, которых я уже тогда начал изучать, ничего не рассказывали о вечности первой любви. Они больше говорили о самодостаточности и общей социальной совести, всё просто и понятно, и всё не про любовь.
Моя любовь к Наташе была похожа на случайного прохожего с невероятно знакомым лицом. Я встретил её на дороге жизни, прошёл мимо, и после пытался понять, кто же это был? Учёба в университете, семинары и курсы в двадцати странах мира, лучшие преподаватели и наставники – всё отвлекало меня от размышлений об этом случайном прохожем. Но вот однажды ночью я проснулся в холодном поту и понял – это была любовь.

Когда я собрался и перевёл внимание с воспоминаний на работу, Дари и Глеб уже целовались. Выпачканные в краске, они жадно ели и облизывали друг друга до самых глаз. Даже французы позавидовали бы их страсти.

— Дари, милая, — понемногу отталкивая девчонку, говорил Глеб, — ты жаждешь студенческой жизни больше, чем самой учёбы, но это нормально. Я обещаю не воспитывать тебя там, в другой стране! Поверь мне, мы вместе будем наслаждаться прелестями новой жизни! Мы не превратимся в малолетнюю семью, а останемся друзьями и любовниками, как сейчас!

Она прильнула к его губам, и они снова стали съедать друг друга.

Я позавидовал сознательности этого парня. Он будто побывал в будущем, проснулся однажды тридцатилетним, без неё… и нелюбимая женщина принесла ему кофе в постель. «Любовь моя», — сказала эта женщина, а у самой глаза печальные, потому что не он любовь её.

После того, как Глеб и Дари, беспрерывно целуясь и сжимая кисти друг друга, попрощались с Тимофеем Аркадиевичем до следующей встречи, Валечка проводила меня в гостиную.

Блаженство крохотного успеха объяло моё сердце, и я забыл, как симпатичен мне был Глеб, какой идеальной мне показалась их пара и как мне померещилась Наташа.

— Итак, Лев Александрович, до следующей пары у нас только час, поэтому мы не будем придаваться глубоким рассуждениям, я поспрашиваю вас поверхностно.

Я рассуждал о Глебе больше, чем о Дари.

— Сколько детей в семье? Скорее всего, много и он старший. Глеб не любит быть один, точнее, он привык быть рядом с теми, кого любит. Родителей и братьев с сёстрами взять с собой не получится, поэтому он настаивает на присутствии Дари. Возможно, в его семье кто-то тяжело болеет, и он чувствует своим долгом достичь многого именно для этого человека, нежели для себя.

— Интересное предположение, — улыбнулся Тимофей Аркадиевич, и гордыня зарумянила мои щёки – неужели я прав?

— Что вы скажете о девочке?

— в своей голове я называл её девчонкой. Она показалась мне дерзкой и капризной. Единственной девочкой в семье.

— может, единственным ребёнком? – настаивал «маэстро».

— нет, именно девочкой. Единственный ребёнок в семье – это личность, воплотившая в себе и мужские и женские качества, преобладающие в зависимости от пола. А единственная девочка предполагает минимум одного брата, любящего защитника.

— Верно, — «маэстро» подмигнул мне левым глазом, — ладно, оставим «малышей», об их чувствах будем говорить в конце дня. Нас ждёт следующая пара.

Вторая пара.

Они явно были ровесники, лет по тридцать пять. Внешне женщина выглядела моложе, но её тоскливые глаза выдавали возраст. Разговор всё никак не начинался, супруги молча сидели на диване, лицом к моей камере. Первые три минуты я с жадностью ждал, потом стал нервничать, ну а через четверть часа мне просто стало скучно.

Женщина заплакала, мужчина глубоко вздохнул. Затем снова молчание. Ещё минут десять. Потом они оба, совершенно неожиданно, засмеялись.

— Ты тоже об этом подумала? – улыбнулся муж.

Она кивнула.

И я понял! Они вместе лет пятнадцать. Они понимают друг друга без слов. Ссорятся без слов, мирятся без слов. Будто у них на двоих один разум, какой-то воздушный, висящий над их головами, и они берут оттуда мысли друг друга. Это кажется бредом, но я уверен, что так оно и есть!

Так понимают друг друга близкие родственники, братья и сёстры, все те, кто провёл большую часть жизни рядом. Ведь и эта супружеская пара не вчера сошлась. Они выросли вместе, или встретились в ранней юности. О, Господи! Это первая любовь!

И опять она перед моими глазами. Я смотрю в экран монитора, вижу пару, а рядом она. Она опускает руки в ведро с краской и начинает рисовать небо на голубой стене. Как нелепо, как всегда нелепо.

И почему я вижу её в этой электронной коробке? Я, конечно, понимаю, что всё это игры моего воображения, так почему же я не воображаю её рядом с собой? Призрак Наташи мог бы положить мне на плечи руки, поцеловать меня в щёку. Я хочу почувствовать грань разумности и сумасшествия, хочу увидеть мурашки на своей бледной коже. Но Наташа далеко… и в реальности, и в моей фантазии.

Вернувшись из мыслей к заданию, я увидел всё тоже небо на стене, (разводы белой краски напоминали облака). Это нарисовала женщина. Их молчаливая пара наконец-то заговорила.

— Ты прекрасно рисуешь! Я давно говорил, что тебе надо заняться живописью в серьёз, — голос мужчины звучал восхищённо, как у пятнадцатилетнего мальчишки.

— Да брось ты, я просто опустила руки в белую краску и вытерла их о стену, — женщина явно напрашивалась на комплемент.

— просто опустила руки, и вместо разводов — прекрасные облака! Даже ветру не подвластно такое умение.

— А помнишь, мы ходили на выставку юных художников? Там были настоящие таланты! – она краснела, понимая, что сейчас муж снова будет хвалить её.

— Я хотел бы однажды увидеть на выставке и твои картины! Я считаю, ты этого достойна! И я.

— и ты? – улыбнулась женщина.

— И я достоин быть супругом известной художницы!

Они засмеялись. Смеялись от души, от одной души на двоих.

Но я, голодный до работы, ждал конфликта. Не может Тимофей Аркадиевич назначить закрытую комнату абсолютно счастливой паре. Да и зачем им вообще было бы обращаться к семейному психологу? Они улыбаются, рисуют, хвалят друг друга, разговаривают с помощью взгляда и ничего, ни криков, ни слёз! В чём подвох?

И тут, как будто почувствовав моё негодование, женщина заплакала.

— Вот если бы ты всегда был так же рядом, как сейчас в этой комнате. И я бы рисовала тебе, и вдохновлялась бы твоими комплиментами, — она закрыла лицо руками и тут же испачкала себя в белой краске.

Нет больше масок, хоть и разукрашено лицо.

— Это моя работа! Я зарабатываю, чтобы дарить тебе подарки! Ты же любишь красивые платья, — он оправдывался по шаблону, видимо, не первый раз.

— Да, они прекрасны, и особенно красивы они в моём шкафу. А я в халате, одна, каждый день.

Конфликт произошёл, игра началась.

Она плакала и огрызалась, а он нелепо оправдывался и махал руками.

Он краснел, она белела ещё сильнее, будто бледная кожа нарастала поверх краски.

Её изумрудные глаза утонули в слезах.

— Давай уедем на острова, — в прямом смысле умываясь слезами, предложила женщина, — там не нужно так много работать, и там уж точно не нужны платья.

— И на что мы будем там жить?

Этот мужчина явно не намеривался менять что-то в своей жизни. И жена ему нравилась, и работа, но, как часто это бывает, они обе ни дополняли, а не переносили друг друга. Он пытался помирить их, и, забирая время у жены ради работы, он возвращал ей деньги, заработанные за это свободное время. Но ничего не получалось, обе требовали больше внимания! Как две ревнивые любовницы, знающие о существовании друг друга. И жене, как и работе, необходимо было время и постоянное участие, а иначе, она «уволится по собственному желанию». Но как быть, когда любишь обеих, и жену и работу?

— Твоих сбережений хватит на ближайшие пять лет! А там разберёмся. И потом, ты совершенно прав, я могла бы рисовать. За пять лет ты тоже найдёшь себе свободное от места занятие.

И они опять замолчали. Тишина, созданная ими, разливалась во времени медленно, не спеша, качаясь от дыхания всё ещё рыдающей женщины. Мужчина замер, будто боялся нарушить и тишину, и рыдание, боялся нарушить дисгармонию всего, что окружало его. И из нас троих только я понимал, как ему больно, но я не мог себя выдать. В своей тайной комнате я был неподвижен, и даже дышал тихо и аккуратно, не поднимая высоко грудь. Сегодня я часть их бытия, их жизни и их дисгармонии. Я не имею права нарушить всё разрушенное, даже если об этом никто не узнает.

Так мы молчали минут пять, втроём, как вся вселенная. Я успел решить, что они никогда не уедут на острова, и что эта творческая ранимая женщина должна уйти от мужа, иначе она разочаруется в жизни. Уйти к какому-нибудь молодому любовнику, рисовать облака на его теле, отдыхать с ним на островах. Ни семьи, ни обязательств, — сейчас ей нужна только страсть! А они молчат. В молчании страсти нет, она в голосе, в крике, в разбитой посуде. Пусть разольют всю краску по полу, перевернут диван и займутся любовью прямо в луже слившихся оттенков! Пусть кричат оба, бьют и царапают друг друга, хватаются за волосы, не смотря друг другу в глаза. Пусть представят себя незнакомцами, теми юными и горячими людьми, какими были пятнадцать лет назад! Пусть они сделают это, иначе им обоим не выжить.

Но супруги предпочли инстинкту разумность. Сели снова на диван и принялись молчать. Иногда они улыбались, обменивались незначительными фразами, и то держались за руки, то разнимали их. И снова молчали.

Что же это такое? Почему человек выбирает инстинкт там, где нужен разум, но там, где по-настоящему необходим инстинкт, он предпочитает подумать? В мире происходят мировые конфликты и войны, их нам преподносят, как разумные решения, но на самом деле это танец самцов, борющихся за своё превосходство! А в любви, где поддаться бы инстинкту размножения и забыть обо всём, мы предпочитаем строить из себя интеллигентных мыслителей.

Эх ты, безымянный муж, вы вместе уже пятнадцать лет, а ты до сих пор не знаешь, как отвлечь её от всяких мыслей! И даже вместо поцелуя они выбирают молчание и коптятся в созданном ими напряжении.

Тимофей Аркадиевич заметил, что я проникся этой парой.

— Ты воспринял близко к сердцу их конфликт, а ведь он самый распространённый. Недостаток внимания случается чаще, чем измена! – он улыбался, что выводило меня из себя.

— Красивая пара, зря они так. Но, — я хотел перейти к рассуждению, но «маэстро» меня перебил.

— Ты был когда-нибудь влюблён? Хм, можешь не отвечать, вижу, что был.

— Имеет ли это отношение к работе?

— Не знаю. А что для тебя твоя любовь? Твоя первая любовь?

— Ничего, приятное воспоминание, — я старался скрыть то, что сегодня весь день Наташа приходит ко мне вместе с этими несчастными парами.

— Она была прекрасна? – Тимофей Аркадиевич явно начал работать со мной.

Этот заносчивый старик считал себя гением семейной психологии, с чем я был абсолютно согласен, но сейчас мне хотелось уйти от разговора, потому что никакой психолог не любит, когда кто-то ковыряется в его душе!

— Прекрасна, лёгкая, мягкая, шелковистые волосы, безупречная внешность, как у каждой семнадцатилетней девушки.

— И почему вы расстались?

Тысячу раз я пытался это вспомнить. Но прошло почти десять лет, и всё, что приходило мне на ум – это:

— не сошлись характерами.

Тимофей Аркадиевич засмеялся.

— Ты всё ещё юный романтик, Лёвушка.

Он впервые назвал меня так, и, хотя я долго ждал родительской близости между нами, я всё-таки покраснел и насупился.

— Всё может быть, — опустив глаза, ответил я.

— Вижу, что не хочешь об этом говорить. Давай тогда о наших клиентах. Что скажешь?

— Первая любовь, — начал я и замолчал.

Он хочет провести параллели, хочет заставить меня судить по себе, чтобы защищать, а не осуждать. Это подло, и, на мой взгляд, не профессионально.

— Первая, первая. Они приходят ко мне давно, всё с тем же – нехватка внимания и недоумения супруга. Смешная, я бы сказал, пара. Не умеют ссориться, прекрасно понимают друг друга без слов, и всё-таки несчастны. Как думаешь, стоит ли им расставаться?

— Она просилась на острова. Если хотят спасти брак, пусть съездят, а там видно будет.

— Да, я согласен. Только ведь он не поедет, разве что на неделю. А потом всё тоже самое.

— Тогда пусть разводятся. А то так и будут мучить себя всю жизнь.

— Как просто. Если бы ты общался с ними на прямую, тоже был бы так категоричен? Или-или.

— Возможно, моя категоричность бы их встряхнула. Объединились бы в ненависти ко мне, и –вуаля! – снова счастливая пара!

— Интересный подход. Жёсткий, но не без смысла. Ладно, время для следующей пары, последней. Давно они ко мне ходят. Она молодая, он постарше, их объединяет уважение, жажда прекрасного и удобное сожительство, всё это они выдают за отношения, отношения – за любовь. Тебе понравится.

Я выходил из комнаты, когда Тимофей Аркадиевич окликнул меня и напоследок спросил:

— И всё-таки, Лев Александрович, почему вы расстались?

Я промолчал.

Всю дорогу до комнаты, а это полминуты, я злился на своего учителя. Но когда я вновь погрузился в роль стороннего наблюдателя, настроение вернулось.

Третью пару пришлось долго ждать. Они опаздывали. Я записывал то, что мне уже рассказал про них «маэстро» и попытался сделать предположительное описание их характеров. Наверняка, девушка прекрасна, не очень умная, но и не дура. Ей не достаёт мудрости восхищаться своим интелектом, но достаточно знаний, чтобы «смотреть в рот» собственному мужу, когда тот рассказывает что-то интересное. Если конфликт состоялся, значит, вряд ли её беспокоят деньги. Да и разница в возрасте, как сказал Тимофей Аркадиевич, у них не самая страшная.

Я представил себе статного мужчину лет сорока, который следит за собой с большим упорством, точно двадцатилетняя девушка. Он умён, перспективен, или уже добился успеха. А она… ну, она красавица, с которой не стыдно появиться в обществе. Да, наверняка она прекрасно дополняет его имидж.

Я тут же поругал себя за, так сказать, грешные мысли и поспешные выводы. Это всё Тимофей Аркадиевич, уж действительно – маэстро! Вызвал во мне эмоцию, и теперь я, как профессиональный психолог, должен побороть самого себя в первую очередь. Я ведь романтик, молод и амбициозен! Так почему я думаю о них так плохо? Нет! Пусть они любят друг друга!

Но когда они наконец-то появились на моём экране, я опешил! Такого шока давно не испытывало моё сильное сердце, но сейчас оно билось быстро, будто в лихорадке, и дыхание то пропадало, то снова появлялось надрывистыми попытками лёгких.

Это была она – моя Наташа! Её рука дрожала в руке мужа. Он был таким, каким я его и представлял: сорок лет, выглаженная рубашка на мускулистом теле и модные брюки, под стать современным предпринимателям, которые работают социальные сети или торгуют спортивными машинами. А она всё та же семнадцатилетняя девочка, только глаза печальные.

— Ната, в этой закрытой комнате я наконец-то смогу объясниться с тобой! – мужчина говорил настойчиво, как учитель или строгий отец.

Но я заметил то, что он обрезал её имя! Как не стыдно? Наташа – звучит, как песня, знакомая мелодия из юности, та самая, под которую мы первый раз поцеловались. Вот, что для меня её имя! А он обрезал его, будто имеет на это право! Но она не возражала.

— Пять лет утомительного брака я только и делала, что слушала тебя! – голос Наташи был тоже уверенным, и мне показалось, (или захотелось, чтобы было так), что она всё для себя решила, и никакой маэстро семейной психологии им не поможет.

— Утомительного? – с обидой и возмущением спросил её муж.

— Были счастливые моменты, это первые года два! А потом всё, что тебе от меня было нужно – это покорное молчание.

Если бы я не знал Наташу, я бы подумал, что это обычная избалованная молодая женщина, которой посчастливилось выйти замуж за состоятельного мужчину. В момент их свиданий он наговорил не свою голову ей комплементов, и теперь она требует от него ежедневного подтверждения любви.
Но Наташа никогда бы не вышла замуж по расчёту. Скорее всего, она действительно полюбила этого человека, и теперь ей отчего-то больно.

— Роберт, — голос её стал спокойным, — зачем всё это? Зачем тратиться на психолога, на курорты, на поездки к моим родителям? Измена за нами обоими, и почему бы нам обоим не отпустить друг друга?

Измена? Это очень интересно! Никогда бы не подумал, что Наташа способна на такое, но даже самая целомудренная женщина в объятиях нелюбимого мужа будет мечтать о любви.

— Я тебе всё простил! – Роберт подошёл к ней близко, взял за плечи и поцеловал со всей нежностью, и опустил голову, — а ты меня никак не простишь.

— Милый, дорогой мой муж, и я тебя простила!

Она начала целовать его ладони, лежащие на её щеках, затем губы, нос, лоб и глаза, она целовала всё его лицо маленькими кусачими поцелуями, и они оба плакали.

— Я себя простить не могу, — сквозь слёзы сказала она.

— Глупости всё! Я знаю, нам нужен ребёнок! Он перезагрузит отношения, да что там отношения! Он обновит наши жизни, вдохнёт в них надежду и радость! – Роберт смотрел глубоко ей в глаза.

И случилось то, чего я так боялся – она кивнула! Она согласна! И сейчас они отправятся домой с призрачной надеждой на счастье, которого не вернуть! Или вернуть? Я хотел порадоваться за них, искренне пытался, но необъяснимая сила, идущая из сердца, подняла моё тело, и я побежал в комнату; нервно вертел ключ в замочной скважине и с грохотом отворив дверь, замер.

— Молодой человек! – крикнул Роберт и толкнул Наташу за свою спину, интуитивно ощущая во мне соперника.

Появился Тимофей Аркадиевич, он схватил меня за плечи и тянул назад.

— Извините, извините, — качая головой, повторял «маэстро».

Дверь передо мной закрылась. Я даже не успел что-нибудь прочитать в её глазах. Они были переполнены слезами, дрожали и всё шире открывались, при виде меня. Узнала ли меня Наташа?

— Лев Александрович, объяснитесь?!  Что вы там такое увидели? Он её бил? – Тимофей Аркадиевич весь трясся от злости.

— Нет, просто эта девушка… понимаете!

— Вам приглянулась чужая жена и вы решили таким образом покорить её сердце?

— Нет, я знаю эту девушку, и люблю её. Тимофей Аркадиевич, я люблю её всю жизнь.

— Стыдно, как же стыдно! Теперь не видать мне хороших клиентов! А ты? Глупый мальчишка! Зачем ты обманул меня? Никакой ты не психолог, тебе самому нужен доктор! – «маэстро» злился, а я молчал.

— Уходи, — не выдержал он, — я не собираюсь разбираться с тобой, сам оправдаюсь перед Робертом! А ты не возвращайся больше ни ко мне, ни в психологию.

Я брёл по спальному кварталу, которым любовался утром. Улицы были всё так же пусты, а дворики прекрасны. Я пытался отвлечься от мыслей о Наташе, и подумать о загубленной карьере, но её образ снова вставал передо мной. Теперь она была рядом, не в экране, а рядом, фантазия, вылетевшая из моего сердца.

Три дня я не выходил из дома. По листочку жёг свои любимые научные пособия, пытался пить, но в горло не лезла даже вода. Я исхудал без еды, воды и желания жить. И всё-таки на четвёртое утро я понял, что встреча наша была не случайна! И что нельзя напрасно бросать работу, о которой я так долго мечтал! Мечту можно бросить только ради другой мечты!

— Тимофей Аркадиевич, — кричал я в открытое окно, — простите меня!

— Такое не прощается, молодой человек! Непрофессионализм мне не интересен! – голос раздавался со второго этажа его дома, «маэстро» даже не подошёл к окну.

— Но я пришёл просить не о работе! Помогите мне, как человек человеку!

Дверь открылась. Да! Я знал, что этот любопытный старик так просто меня не прогонит.

— Мы с Наташей ровесники, — история началась, — познакомились в семнадцать лет, она, как любая романтичная девушка, сразу влюбилась. А я просто восхищался ею, не узнавая в своём чувстве любви. Поцеловались мы только через год знакомства, когда прятались под деревом во время дождя.

— Валечка, подай нам чаю, — перебил меня «маэстро», — только без сахара, тут достаточно «ванили».

— Но так и было! – возмутился я.

— Первый поцелуй, первое занятие любовью, всё это оставьте вашим внукам, а мне расскажите, почему вы расстались! Я не первый раз спрашиваю об этом.

— Почему это так важно?

— Ваша здравая оценка в анализе любой пары зависит от личного опыта. Если вы ей изменили и считаете себя правым, вы всегда будете защищать мужчину! Если она вам изменила, и вы считаете её виноватой, тогда снова мужчина-молодец! Как бы нам не хотелось, и сколько бы мы не писали в научных трудах о химии в голове, конец первой любви оставляет отпечаток на всю жизнь! Это как ожог, понимаете? Вы можете сделать поверх ожога татуировку, в нашем случае, из зрелых рассуждений, но это не заменит вам обожжённой кожи.

— Какая измена в таком прекрасном возрасте? Первая любовь – это полная уверенность в своём выборе! Я любил её, но кажется, понимаю это только сейчас. И не было драмы, сюжета для любовного бестселлера. Она призналась мне в любви, а я её отверг. Потом уехал, не попрощавшись. Спустя почти десять лет я перед вами, и, может, вы мне объясните, почему я поступил тогда именно так? Я оправдывал себя много раз, и разумом понимаю, что всё дело в амбициях и в желании успешной карьеры, но для сердца это уже не аргумент.

— Тебе следует говорить об этом не со мной, а с ней, — Тимофей Аркадиевич выждал паузу, и после трёх глубоких вздохов произнёс, — ты за адресом?

Он протянул мне бумажку, на которой его рукой было написано: «Ул. Молодости двадцать три, пятнадцать».

— Вы знали, что я приду? – я спрятал бумажку в карман, за секунду выучив адрес наизусть и до конца своей жизни.

Тимофей Аркадиевич допил чай и встал с кресла. Он подошёл к окну, потёр указательным пальцем оба глаза и сказал:

— Если бы ты не пришёл, я бы навсегда оставил психологию.

По улицы молодости я шёл счастливый, как ребёнок. В моих руках благоухал букет полевых цветов, как символ весны в жизни каждого человека, как каждого года. И вот уже двадцать третий дом, пятнадцатая квартира, и женщина за дверью узнала меня.

Published inпроза

Be First to Comment

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *